Валерий Суриков,surikovvv (surikovvv) wrote,
Валерий Суриков,surikovvv
surikovvv

Category:

Будем классичны…( О малой прозе Александра Иличевского)

У меня образовался довольно-таки длинный текст на обозначенную в подзаголовке тему. Я привожу названия главок. Каждая из них вполне автономна - можно читать на выбор. Текст же весь заключаю в скобки read more
1. Неудача « Воробья»
2. Топология бесед с Д. Бавильским
3. Метаболы и ризомы Ирины Полянской
4. Триумф «Ай-Петри»
5. Средь оплывших свечей и промежуточных звеньев
6 Штурм классического



1. Неудача « Воробья»


Рассказ А. Иличевского «Воробей» , за который он получил в 2005-м премию Казакова, должного впечатления на меня не произвел. И пытаясь разобраться, я записал тогда в своей микрорецензии:
« Конечно, в жанре рассказа очень не просто синхронизировать две такие строптивые сущности как авторские чувства( впечатления) и смысл (идею) текста. Они могут, конечно, мирно сосуществовать изначально и нераздельно— подпитывая друг друга. Но это даже не у всех великих случается — даже им приходится считаться с капризами вдохновения. Обычно же любому автору приходится( собственно к этому и сводится весь процесс) решать задачу гармонизации своих впечатлений и вкладываемого в текст смысла. Это согласование требует некоторого количества итераций, причем процесс далеко не всегда сходится, и довольно-таки часто две идеальных сущности (авторское чувство и идея, смысл произведения) остаются в тексте вполне автономными и с изумлением разглядывают друг друга— а ты что здесь делаешь…
В рассказ «Воробей», подобное согласование как раз и не состоялось. Леса, с помощью которых конструировался смысл этого рассказа, торчат всюду, прекрасный замысел брошен, по существу, на полпути. Рассказ слишком полуфабрикативен, чтобы претендовать на казаковскую премию... Его губит избыточная рационалистичность — автономия смысловой конструкции ( она в полной мере не изжита, не обуздана, не опосредована авторским чувством )».
В качестве примера завершенной гармонизации я приводил тогда отрытый в недрах интернета рассказ Ивана Зорина
«Девушка со станции Себеж» . Это рассказ, кстати, в 2007 году был опубликован в «Сибирских огнях», но и это авторитетное издание не помогло ему просочиться в короткий список Казаковской премии. У В.Зорина за плечами, между прочим, тоже Долгопрудная и то же уникальное сочетание рациональности мышления и остроты образного восприятия. И хотя И. Зорин вряд ли пожелает назваться метаметафористом, в отдельных его рассказах ( «Девушка» не относится к их числу - она подчеркнуто классична ) троп в такой степени используется в качестве основного генератора смыслов, и Зорин настолько далеко уходит от традиционных, чисто макияжных схем его применения, что к названию метода И. Зорина вполне приложима конструкция не из двух, а из трех- четырех «мета».


2. Топология бесед с Д. Бавильским

Сегодня к своим впечатлениям о том рассказе А.Иличевского можно кое-что и добавить. Во всяком случае, те мысли его, которыми он поделился с Д. Бавильским ( Двухчастная «Хищность зрения» ,) дают определенные основания поразмышлять об истоках как неудачи с «Воробьем», так и явных успехах в таких вещах, как «Ай-Петри».
А. Иличевский говорит о своем желании «обучить» язык голой мысли». И из разъяснений, которые он дает Д. Бавильскому, несколько обескураженному этой комбинацией слов, можно догадаться, что за этим изысканным оборотом, за этой экзотикой, когда «проза сама по себе «думает», прячется способность художественного текста к самостоятельному строительству тропов: когда метафоры, заложенные в текст явно, начинают активировать скрытые, виртуальные( условные) словесные ассоциации, и все вместе они провоцируют лавину смыслообразования. Если под автомышлением текста А. Иличевский имеет в виду именно это, то можно с определенностью сказать, что в « Воробье», где он несомненно закладывал такой эффект, лавина не сошла - метафора в «Воробье» - не стала «органом зрения письма».
Я не думаю, что в момент написания «Воробья» представления о собственном художественном методе у А. Иличевский было уже проработано настолько, насколько оно предстало в беседе с Д. Бавильским. Но «Воробей» - это, несомненно, разгар поисков, чем больше всего он и ценен. Истоки мета-мета экзотики здесь хорошо обнажены и потому четче видна ее неуниверсальность, на которой И.Иличевский, можно сказать, в 2007 году уже настаивает: «Метаметафоризм в прозе – …подтверждение универсализма новооткрытой … модели мира.» (имеется в виду открытой поначалу лишь в поэзии ). Хотя и говорит при этом о собственном внутреннем сопротивлении такому обобщению, связанному с чувством ответственности перед методом. Возможно, что это чувство подпитывают собственные неудачи - собственный опыт подталкивает к сомнениям в универсальности. И именно неудачи, возможно, дали в ощущения А. Иличевскому этот странный эффект – расходимость двух желаний в нем: «быть понятым» и «быть понятным». Первое гонит в дебри удвоения и утроения метафор, с которыми связывается возможность максимального самовыражения. Второе тащит обратно, так как такой способ оптимизации самовыражения неизбежно сужает круг тех, кто способен воспринять - сужает вплоть до тебя одного. То есть лишает самовыражение смысла.

В « Воробье», между прочим, эта расходимость как раз и просматривается. Стремление быть понятым подбивает на метафорическую накачку текста. Но ее результаты не срабатывают так, как хотелось бы - читатель отказывается карабкаться на возведенные утесы смысла, увешенные метафорами, как лишайником. И не только по причине своего врожденного читательского кретинизма, своей злобной привычки читать по-понятному. Автомышление в тексте не запускается. Не абсолютное это качество, не безусловное - стартер необходим… Отсюда, видимо, и начинаются все разговоры о неких предварительных леммах, за которыми некие коды дешифровки, частичная раз-метафоризация….Оптимизация, одним словом, с ее единственной здесь целью - запустить смыслообразование.
В этом, наверное, и заключена ответственность. Опасной, а то и вредоносной, может оказаться чрезмерная увлеченность любой новизной. Метод, если он не только нов, но и перспективен, не может не вернуться к той точке, откуда заскользил или рухнул в новизну, где начал конструировать свою новизну. Он должен вернуться - в преобразованном своим употреблением виде, естественно - и … вписаться в классику, стать, в конце концов, ей.
Что же конкретного о новом методе становится известно из беседы двух этих принципиальных метаметафористов - на какой основе проектируется то самое автомышление текста? А. Иличевский: метафора из средства макияжа текста должна превратиться в средство его управления - она «должна переместиться в узловые звенья, в которых происходит более высокого порядка управление смыслом»... Д. Бавильский на лету подхватывает эту мысль: « Я называю подобные метафоры «корневыми», это такие метафоры, которые организуют текст сразу на всех уровнях».? И А. Илличевскому остается только конкретизировать картину управления: « Текст должен… как-то самовоспроизводиться в этих критических точках. Эти критические точки – своего рода точки рождения и смерти, пункты кардинальной смены метаболизма…Ну примерно как точка фазового перехода,… как точка, в которой гусеница уничтожается бабочкой. Как и положено метафоре…. Метафора – это зерно не только иной реальности, но реальности вообще…В метафоре кроется принцип оживления произведения, его творящий принцип. Мало того, что – Метафора орган зрения. Она способна, будучи запущена импульсом оплодотворяющего сравнения …облететь, творя, весь мир»…

3. Метаболы и ризомы Ирины Полянской.

К сожалению, в этой разыгранной двумя писателями мета-партии слишком уж много условного, субъективно-страстного, чтобы стать основой для оценки качества прозы как прозы метареалистической. Напомним, сославшись на « Толковый словарик» С. Чупринина, что метаметафоризм, метареализм толкуются нынче как синоноимы - последний же термин просто проще для языка. Поэтому обратимся лучше к шершавому языку литературоведа, благо существует очень компактная и четкая работа М. Эпштейна ( Проективный словарь философии. Новые понятия и термины. №19. Философия искусства и культуры — метареализм, метабола и ризома )
В свое время, анализируя () метареалистический роман Ирины Полянской « Горизонт событий» , я попытался использовать некоторые разработки М. Эпштейна. Тогда даже появилась небольшая заметочка под названием « О Метареализме и метаболе» («Уже написан Вертер»…» , некоторые соображения из которой хорошо, как мне представляется, ложатся на тему беседы А.Иличевского и Д. Бавильского. И мне придется надергать выдержек из этой статьи. Иначе вряд ли удастся в полной мере донести суть своей оценки прозы А. Иличевского до случайно застрявшего в этих заметках читателя.
В своих заметках М.Эпштейн настоятельно подчеркивает, что метареалистический образ не просто соотносит две реальности, но «раскрывает их подлинную сопричастность, взаимопревращение — достоверность и неминуемость чуда» . И именно в этой своей характеристике он, ссылающийся в своих рассуждениях исключительно на поэзию, оказывается на территории одного из современных романов… Эта слова как будто специально и написана для романа Ирины Полянской «Горизонт событий» …Ведь ей, и в правду, удалось смоделировать бытие как взаимопревращение сопричастных, хотя внешне мало зависимых друг к другу реальностей. Ее поливариантная модель Реальности, ее обобщенный образ Реальности и в самом деле предстали «цепью метаморфоз, охватывающих Реальность как целое, в её снах и пробуждениях, в её выпадающих и связующих звеньях»…
Пытаясь нащупать границу между метареализмом и концептуализмом, М. Эпштейн затрагивает тему соотношения означаемого и означающего и …. старательно разводит их по разным углам. Это и дает ему возможность представить тот же метареалистический образ в качестве своего рода « микроэнциклопедии культуры», и засвидетельствовать в связи с этим отсутствие в метапрозе «явно выраженного лирического героя, который заменяется суммой видений, геометрическим местом точек зрения, равноудалённых от «я», или, что то же самое, расширяющих его до «сверх-я», состоящего из множества очей». Изысканность этой характеристики во многом, наверное, обеспечена той вольной, что дана означающему. Но не утрачивается ли, не чахнет ли при этом и смысл, заключенный в последней фразе: сумма видений, геометрическое место точек зрения— как замена лирического героя, как генерализированная модель человеческого восприятия?.. Ведь чтобы удержать этот смысл, необходимо вновь отдать слово в неволю, то есть вернуться к реальности... Субрелигиозная природа поэзии, да, допускает невозвращение— экстатическое стояние пред бесконечностью вполне может быть апофеозом поэзии. Для прозы такие замирания нереальны — в ней попросту значительно трудней оторвать слово от вещи.
Но у И. Полянской это достигается . Причем, моднейшими средствами. У нее означаемые действительно и дерзко отсекаются от означающих - открываются многообразию смыслов, а затем каким-то непостижимым образом соединяются с вещами и явлениями вновь. В соединении и состоит, наверное, художественное, мастерство, отделяющее художника, владеющего современными методами, от какого-нибудь заурядного ПМ- ремесленника с его однотактными расщеплениями и деконструкциями.

Взаимодействию реальностей, их взаимопроникновению, которые так мощно стимулируется вольным обозначаемым, и обязана своим появлением, по М. Эпштейну, метабола. Для устойчивого существования свободным и взаимопроникающим, а значит зыбким, реальностям непременно нужна какая-то связующая среда, какое-то поле— нечто, открывающееся метареалисту лишь благодаря его «метафизическому чувству пространства»; некий, надо понимать, слой пространства, некая целостная совокупность свойств его, контролирующая «обмен веществ между вещами»,или «метаболизм пространственной среды».
Введением этого понятия метареализм решительно отделен М.Эпштейном от внешне родственного ему концептуализма с его вольными означающими, с его «чистыми понятиями», «самодавлеющими знаками», «отпадением форм от субстанций»… То есть, как только эта крайность выделена и локализована, немедленно находится и точная характеристика для метареализма —без дикарских плясок вокруг сверхреальностей, без плюрализма в среде означающих, без их воли к власти(захочу обозначу то, а захочу это): « Метареализм — это поэтика многомерной реальности во всей широте ее возможностей и превращений. Условность метафоры здесь преодолевается в безусловности метаболы, раскрывающей взаимопричастность (а не просто подобие) разных миров»
Хотя метабола у М. Эп ш тейна — всего лишь одна из «разновидностей тропа, наряду с метафорой и метонимией»,очевидно, что это - далеко не наряду, поскольку на нее ложится особая нагрузка —не состояние отражать ( подобно метафоре), а раскрывать «сам процесс переноса значений, его промежуточные звенья, то скрытое основание, на котором происходит сближение и уподобление предметов». В последнем, судя по всему, и заключена специфика метаболического обобщения — не прямого, а опосредованного, осуществляемого через некую процедуру, подобную логическому сложению.
Рассмотрим одну простенькую схему:
(АААААС) - нечто А со своей частью С, которую можно использовать для обозначении А;
(СВВВВВ) - нечто В со своей частью С, которую можно использовать для обозначении В;
С - есть не что иное, как троп под названием синекдоха
ААААА(С)ВВВВВ - производим логическое сложение А и В, то есть выделяем общее в них. Эта конструкция, в основе которой лежит сдвоенная синекдоха может, быть названа метаболой первого порядка. При этом сама сдвоенная синекдоха может быть названа медиатором, а А и В метаболитами ( термины М.Эпштейна).
ААААА(С)ВВВВ(Е)ДДДДД - метабола второго порядка, Е-вторая сдвоенная синекдоха
Итак. A и Д общей области не имеют, но можно сказать, что они связаны через В операцией двойного логического сложения.
Поначалу кажется, что приблизительно этот смысл и передается у М. Эпштейна фразой «Исходное и Результирующее взаимобращаются через выведенное в текст Промежуточное». Однако из приведенных им поэтических примеров и особенно из комментария к ним, где метабола представлена в качестве двойной синекдохи, становится ясно, что М.Эпштейн пока не склонен толковать метаболу столь обобщенно. Метабола для него — «построение двух синекдох с одним общим элементом, так что два разных целых приравниваются или превращаются друг в друга благодаря общей части». И моделью здесь может быть лишь простое логическое сложение(А и В в приведенной схемке)— оно как раз и выявляет общую часть двух множеств.
Но в принципе ничто не мешает вести речь и о метаболах разного порядка. Лишь жесткая ориентированность на поэтический мир не позволяет М.Эпштейну выйти за пределы метабол первого порядка —простое логическое сложение, двойная синекдоха, одна общая часть( медиатор) соединяет крайние члены метаболы( метаболиты). Хотя интуитивно он чувствует в этом понятии значительно большие возможности, что и проявляется в отдельных формулировках. Но почему, действительно, не допустить возможность метаболы второго порядка (двойное логическое сложение, две двойных синекдохи),когда обобщающим являются не только медиаторы (их два), но и множество, к которому они принадлежат(на приведенной выше схеме оно обозначено буквой В). Можно говорить и о метаболах более высокого порядка. В частности, в метаболе третьего порядка мы будем иметь дело с тройным логическим сложением и тремя медиаторами, не принадлежащими к одному множеству — уже два множества оказываются между крайними метаболитами и от-страненность последних друг от друга становится еще более значительной…
Эту схему можно продолжить и в другую сторону, поскольку простую синекдоху вполне можно понимать как метаболу нулевого порядка, как вырожденную метаболу - медиатор отсутствует, он виртуален, роль второго метаболита как бы выполняет сам медиатор… Метабола оказывается, таким образом, мощным обобщением одного из видов метонимии— синекдохи. А если учесть, что в некоторых современных построениях синекдоха есть главный претендент на место «первотропа», то метабола, в конце концов, может оказаться и обобщением тропа как такового…
В романе « Горизонт событий» Ирина Николаевна Полянская не только задолго до М. Эпштейна фактически открыла метаболу, но и дала блестящий образец ее высокохудожественной реализации в прозаическом произведении... Причем, сделано это было на метаболах высоких порядков (не ниже второго). Более того, она замкнула многие из своих метаболических цепей(кольцевая метабола— последний метаболит совпадает с первым)…. Она позволила им пересекаться и, в конце концов, создать сеть, искривленную в пространстве метаболическую поверхность, которая и стала по существу несущей структурой ее удивительного романа. Структурой и в самом деле «нецентрированной, неиерархической, необозначающей», «определяемой только циркуляцией состояний». Такой ризомой, пред которой спасовало бы даже буйное воображение Делеза и Гваттари.
Tags: Александр Иличевский, Бавильский, Иван Зорин, Ирина Полянская, Курицын, Эпштейн, классика, классическое, метаметаморфизм, метапроза, метареализм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments