Валерий Суриков,surikovvv (surikovvv) wrote,
Валерий Суриков,surikovvv
surikovvv

Будем классичны…( продолжение)

4. Триумф «Ай-Петри».
Возникает вполне естественный вопрос, а зачем все это и причем тут «Воробей» А. Иличевского?.. Что все это соединяет, и не пора ли поближе к делу?... Вот теперь - пора.
В одно все соединяет замечательный текст А. Иличевского под названием «Ай-Петри» .
Хотя «Воробей» и не произвел на меня должного впечатления, но интерес к его автору пробудил, и все от Иличевского, что попадало в поле моего зрения, я внимательно читал. Но лишь отложенный в свое время, потом забытый и только что прочитанный «Ай-Петри» поставил все на место в моих впечатлениях о малой прозе А. Иличевского.
При публикации в «Октябре» текст назван нагорным рассказом. Сам А. Иличевский в беседе с Д. Бавильским величает его романом. По мне так это - метареалистический рассказ. Может быть почти повесть. И ниже я попытаюсь ответить почему …
Четыре части, соединенные в три блока - памирский (6 глав ), забайкальский (2 главы), крымский ( 15 частей )- и небольшая перемычка, привязанная к Москве и соединяющая (хоть как-то) Забайкалье с Крымом. Памир же с Забайкальем сомкнуты грубо - встык. Да, один главный герой, но отнюдь не он связывает в единое три эти вполне независимых, топорщащихся на стыках блока. Может быть, три эти части соединяют какие-то извивы душевного состояния главного героя?… Да нет, похоже. Он на протяжении всего рассказа практически одинаков, и психологически мало интересен. Он хроникер в этом сюжете, беспощадный хроникер прежде всего, и бесцеремонная оптика в его руках лишь подчеркивает это. И вообще весь рассказ не о нем. Сам он даже скучноват, Ярок, конечно,но не глубок, как говаривал один выдающийся философ 19 века о другом выдающемся.
Но что –то все-таки связывает… Ведь остается и не исчезает устойчивое ощущение внутреннего единства этого текста. Оно возникает, правда, лишь при последнем аккорде - именно несколько сухих, безразличных, как удар хлыста, завершающих фраз в мгновение ока накрепко сваривают все стыки и перемычки. Эти фразы явно запускают какую-то исключительно деликатную, постепенно выстроенную и очень сложную структуру - заставляет текст мыслить, если уж так угодно использовать подобную терминологию.
Я чувствую этот холический эффект, и он не вызывает у меня растерянного недоумения, как это случилось при чтении романа И. Полянской ( там тоже есть внезапный запуск самоинтерпретации текста, все это достаточно подробно описано в моем исследовании романа . Поскольку теперь я знаю о соединенных в цепи метаболах, и меня не пугает закордонная ризома. И здесь в этом шикарном рассказе А.Иличевского срабатывает все та же ризома. Она, конечно, не столь мощна как у И. Полянской. Это, скорей, ризомка - не объемное образование, напоминающее структуру кристалла или жидкости, дышащее, пульсирующее и размышляющее через тебя о мире, а нечто плоское и даже так - лентоподобное, аккуратно вытянутое вдоль временной оси ( попробуйте найти у Полянской какую-то временную упорядоченность - не найдете ). Но живое, шевелящееся и попыхивающее на вас то одной, то другой стороной закодированного в ее структуре смысла…
Миниатюрность, частный характер ( лента всего лишь ) ризомы в этом произведении и делает текст рассказом. Называя ее романом А. Иличевский лишь свидетельствует, что находится под очень сильным впечатлением магического соединения трех частей своего текста в единое целое…

5. Средь оплывших свечей и промежуточных звеньев

Часть написанных как после «Воробья», так и после «Ай- Петри» рассказов вполне можно рассматривать, как эскизы к «Ай -Петри». Сначала А. Иличевский публиковал эскизы к создаваемому им шедевру, потом - к уже выставленному. Что-то вроде этого.
Возьмем, к примеру, двучастный «Известняк» . Как метарассказ он, пожалуй, не состоялся. Пред-известняковая его часть вовсе не чужда второй части, но слишком уж она сама по себе - и самостийна, да и самостильна тоже. Если бы А. Иличевский начал этот рассказ с середины, приблизительно, вот с этих слов: «Была еще одна причина, по которой он впоследствии стал часто уходить в этот лес», то, честное слово, он был бы очень близок к созданию сильной миниатюры на тему «одиночество затягивало как смерть», заключенную к тому же в прекрасно выделанную динамическую метафору - погружение в глубины времени, срыв в эти глубины. И это рассказ прекрасно - мягко и полно - состыковался бы с забайкальской частью « «Ай-Петри»...
Рассказ «Гладь» можно рассматривать, как попытку выстроить метареалистическое произведения из отдельных, относительно независимых фраз. Попытка, обреченная на неудачу уже по своему замыслу, поскольку, фраза вряд ли является оптимальным строительным элементом метапрозы. Нужен как минимум эпизод, зарисовка, диалог …. Кроме того само явное выстраивание ( когда присутствует четко сформулированное намерение), скорей всего, не совместимо с идеологией метареализма, которая ориентированна все-таки на шестое чувство( некоторая структура интуитивно выстраивается, а затем запускается). Здесь же следы компоновки налицо - очевидны. Почти как в «Воробье»…
Об этом рассказе можно высказаться и так: создан шедевр(«Ай-Петри»), но остался мольберт, на котором смешивались смыслы… Точнее один из мольбертов…
В «Дизеле» единичный строительный «кубик» укрупняется до эпизода, до отдельных состояний - они сближаются в надежде на выявление некоторой объединяющей части и расходятся, чтобы сблизиться в новой попытке.. Внешнее усилие, аналитический расчет, подпиливание и обстругивание «кубиков» чувствуется и здесь, но нельзя не обратить внимание на то, что через этот стохастический коллаж начинает, в конце концов, проступать некоторая сущность, удерживающая все вместе. Некрепко, на мгновение, но удерживающая. Да и сама это сущность эфемерна, летуча. Таинственная эманация, о которой кем-то когда-то было сказано: неизъяснимое томление духа, которому сильные подвержены больше, чем слабые….
Я не хочу сказать, что предложенная А. Иличевским версия есть наилучшая вариация на эту тему. Но я не могу не признать: целостный эффект в этом тексте есть - я его чувствую. Он эфемерен, почти случаен, но есть.
То же состояние ( томление духа ) исследуется и в рассказе «Кефаль» . Но в ином, значительно более сложном варианте: « место действия» - душа подростка, а не взрослого. Потому, видимо, и связи намечаются, выделываются чуть с большим нажимом …
Прекрасен, вне всякого сомнения заключительный высверк эллипсоида рыб, отпускающий на волю смыслы текста… Намеренная, как и в предыдущем рассказе, расфокусировка внимания названием. Почему, собственно, кефаль? Да потому, что не дизель…
Рассказ «Горло Ушулука» я также отношу к эскизам. Первые две трети его могли быть частью «Ай- Петри» - в качестве варианта забайкальских приключений. Но А. Иличевский отдал предпочтение Забайкалью, с чем трудно не согласиться. Очевидно, что многодневный сплав по свирепой таежной реке имеет неоспоримое преимущество пред днем блуждания по острову в дельте Волги - оно контрастнее подчеркивает самобытность главного героя, самобытность скрытную и тяготеющую к экстремальному. Если бы в событиях, предшествующих встречи с Изольдой было бы не Забайкалье, а дельта Волги, герой «Ай –Петри» не был бы так убедителен в своем трепетном стоянии перед этой женщиной.
Текст в «Ай –Петри» не вошел и А. Иличевский, возможно, попытался этот почти очерковый текст, выразимся так, об-метапрозить. В него внедряется некая экзотическая добавка, некоторый « оператор», который на уровне впечатлений читающего призван как бы перекодировать очерковую часть: сбить фокус, добавить мистики…. Заключительная же сцена, судя по всему, должна была бы раскрутить смыслы перекодированного текста. Но этого, увы, не происходит и подверстанная добавка предательски, чужеземно, отпугивающе торчит из текста… Без метамета-добавки он вполне бы гляделся как классный классический рассказ...

Рассказ «Улыбнись» ...
Я никак не могу понять, зачем, обладая способностью вот к такому густому письму, гоняться за какой-то сверхметафорической изысканностью:
«Позади развалин Владимирский собор подпирал облака и лазурь широким куполом, с высокого двора взгляд очерчивал протяжно горизонт. Вдруг послышалось пение певчих, из ворот храма показался дьяк с взволнованным красным лицом, торопливо по-бабьи подобрал облачение, перелетел с паперти через сквер и замер навытяжку у корабельного колокола, укрепленного у ограды на возвышении. Встал на цыпочки, собрал в жмени ремни языка, как вожжи. Шумно вдохнул — и вбил, затрезвонил. Воздух вокруг заходил ходуном, и, оглохший, он пошел к машине, всей грудной клеткой ощущая гул, сферическое колыханье»
С такой чуткой кистью, с такой яркой и глубоко индивидуальной палитрой фантастической выразительности можно добиться и в самых простейших сюжетах, с классически ясными героями…. Ведь в самой идее сферхметафоры, метапрозы, если разобраться, присутствует не очень-то здоровое, надрывное желание чисто формальными средствами пришпорить восприятие читателя. И в большинстве случаев за всей этой экспериментальной суетой хорошо проглядывается элементарное неумение - природой ограниченные возможности писать просто. Трудно, как известно, подобрать макияж, не покушаясь на естественное, а лишь подчеркивая его. Обычно же почему-то именно естественное с особым рвением стремятся отретушировать. И вот, глядишь, какая-нибудь красотка, которой и надо- то чуть потянуть за скулы глаза да слегка подрезать линию рта, вдруг начинает нещадно себя штукатурить...
«Вдруг Сеид выпрямился, обвел рукой постройки, двор, полный дощатых пристроек-скворечников, лесенок, прокашлялся. Мальчишки притихли. “Десять лет назад здесь была помойка”, — произнес он с горечью и погрузил стопку в губы. Вспыхнувший фонарь высек искру из медного блюда, полного глянца фруктов, женщины зацокали языками и почтительно примолкли».
Я не понимаю, зачем при умении составлять подобные последовательности фраз за ними непременно должна идти искусственная и совершенно немотивированная накачка текста обломками несостоявшихся, когда-то неиспользованных метафор, зачем вообще эта попытка напихивать скрытый смысл в ситуацию, которая только что и полно зафиксирована простым языком:
«Девочка подхватилась, кальян звякнул, он не заметил ни Машку, ни то, как мальчишки поглядывали на него, на его машину, снаряжение, как им все было интересно, но подойти, попроситься посидеть за рулем, поднять капот — на это не решались в присутствии Сеида. Мгновенная старость вдруг овладела им, внезапная старость косматой старухой прыгнула на закорки, завыла, вцепилась в виски, заколотила по глазам. Карга стала рвать волосы, заерзала, пустилась в пляс, пришпорила. Сдавил кружку до ожога. Старуха наконец ослабла, жесткими ладонями погладила темя — и бесслезное рыдание рванулось вверх комком, задушило.»
Но нужно отдать должное А. Иличевскому. В этом рассказе чисто формальные приемы - в основном все-таки легкие, настраивающие, подчеркивающие штрихи. В фокусе же рассказа оказывается объемно прописанная драма, соизмеримая с драмой в «Ай-Петри». Даже чисто формально ей соответствующая. Там - обезображенная, здесь, парализованная женщина. Только центр тяжести драмы перемещен на мужчину.
К тому же в этом рассказ разрабатывается еще одна- параллельная- тема, причем, из числа запредельных - тема выздоровления, излечения. В художественном произведении, да еще на небольшом пространстве сложно, удерживая центр на одном герое, соединить без фальши и натяжек два этих состояния - переживание драмы и забывание ее. А. Иличевский, видимо, хорошо понимая это, описывает некое пограничное состояние. Ты живой - вот-вот и наступит облегчение, оно уже наступает, и ты готов уже прошептать себе: «Ну, улыбнись же, улыбнись…». Мальчик крадущий рюкзак и топящий фотоаппарат, кажется, и ставят здесь какую-то точку. Но место для нее тщательно выделывается - обстоятельно и аккуратно сводит автор два состояния в душе героя. И этот переход от «улыбнись» его покойной жены к его собственной почти родившейся улыбке становится убедительным лишь в виртуозно созданном метафорическом мороке. ….

6. Штурм классического
«Штурм» один из последних рассказов А. Иличевского. Это - записки об охотнике. Мозаика подчеркнуто коротких главок … Мастерская проработка деталей…. Жесточайшая душевная травма, нанесенная герою рассказа еще в детстве: на его глазах похищена мать и убит отец… С похитителем, придет время, он, кажется, рассчитается, но это не принесет облегчения. Так и не изжитые химеры продолжают преследовать его, и мы только можем догадываться об их облике и свойствах по тем экзотическим творениям, которые выходят из –под его рук, когда он мастерит чучела убитых им зверей и птиц. Мастерит и сжигает, сжигает и мастерит Химеры его охотничьего сарая и «смертоносные птицы души» его. Это 23 главка, почти две трети рассказа. И точка превращения неторопливой повести об охотнике в стремительный, жесткий репортаж о бремени страстей человеческих, о том самом неизъяснимом томлении духа… Реальная теперь уж химера конца его жизни - связь с 14-летней девочкой, да еще и родственницей к тому же. Никаких параллелей с Набоковым, никаких комментариев, оценок, никакой психологии, никаких подробностей, кроме случайного свидетельства соседки. Просто - как факт жизни. Фантастически великолепная картина свидания старика и девчонки под покровом птичьей стаи. Эта 30-я главка - изделие высочайшей пробы.
Умышлено в клочья порубленное время. Куски его смешаны и выброшены на плоскость - как упали, так и остались. Фрагментарность, расфокусированность?..., Да, но они- классичны. Поскольку классична, «линза», сводящая все в точку ясного и определенного смысла - характер, а отнюдь не кружево каких то метафор. История неординарной души, история штурма ею некой внутренней высоты. Что она из себя представляет, какова роль таинственного субботника, этого « иудея с Христом за пазухой», когда-то почти обожаемого, но отвергнутого - можно только догадываться. ….
И уж ни здесь ли штурмуемая им вершина, - в той сцене, когда он, плачущий, роняет свою голову - голову блудного сына - в колени жены …
Может быть и здесь. И А. Иличевскому хватает таланта не ставить точку на этой трогательной и благостной сцене. Его герой должен исчезнуть. Убил ли его кто или что другое - непонятно. Он просто бесследно исчезает. Его искупление - в исчезновении.

Этот рассказ по силе воздействия и целостности своей очень близок к « Ай- Петри» Но он - классичен. Если в «Ай-Петри» модерн принят, освоен, и только благодаря ему рождается итоговый классический эффект - катарсис, то в «Штурме» этот же эффект появляется по вполне традиционной схеме. Но и модерн здесь не растворился бесследно. Он, если угодно, диалектически снят. Он ассимилирован классикой, он стал ее элементом, он обновил ее, он дал ей новый импульс к жизни.. И остался вполне модерновый « Ай-Петри» и несколько промежуточных форм, сброшенных как на пути к «Ай-Петри», так и на пути от него - при штурме классического.
Я допускаю, что предлагаемая мною интерпретация – иллюзия, но явных указаний на ее иллюзорность в малой прозе А. Иличевского пока не вижу. Скорей всего, А. Иличевский движется здесь на ощупь, интуитивно, почти бессознательно.
Вот, к примеру, первый его рассказ нового, 2008 года «Медленный мальчик». Какой, к черту, здесь метаметафоризм. Стопроцентная классика в этих, воссозданных спустя четверть века «полетах во сне и на яву». И больше - ничего. Да, модифицированная, да, с налетом, но это - именно она.
Я всегда, даже в самые мрачное - сорокинское - лихолетье отечественной литературы был убежден, что ренессанс классики неизбежен. И убедил меня в этом, как ни странно, еще в 1991 совсем тогда юный Вячеслав Курицын, прибывший в тот год с Урала завоевывать Москву. Я тогда подрабатывал на внутренних рецензиях в «Молодой гвардии» у блистательной Галины Яковлевны Калашниковой, той самой, которая вывела в большую литературу многих и довольно-таки известных авторов. Она и дала мне на рецензию рукопись В.Курицына, в которой много чего было, в том числе и штучки по тем временам вполне диковинные, способные вызвать спазмы зависти и у самого ВГС. Но в том конгломерате заготовок, которые В. Курицын потом столь лихо развернул и направил на покорение интеллектуальной Москвы, была небольшая, изумительной красоты миниатюрка «Будем классичны». В курицынской рукописи она гляделась ксенолитом, случайно сохранившимся обломком классического. Мне же она представилась ( не в масштабе рецензируемой рукописи, конечно, а всей литературы, не в масштабе весны 91года, а грядущих десятилетий) несокрушимой опорой. И точкой будущего ренессанса. Эта миниатюрка подвинула меня тогда на достаточно общие рассуждения о соотношении классики и модерна. Я их включил в рецензию, а потом использовал в своей статье « Кризис идеализма» .


Я понимаю, что для ренессанса нужны титаны, что даже самые убедительные рассуждения - ничто, пока не будут созданы крупные классические полотна - утверждающие и навязывающие внутренней силой своей это возрождение.
Я не хочу сказать, что именно Александр Иличевский решит эту задачу. Но я уверен, что ему по силам, возглавить захват (штурм!) первого серьезного плацдарма…
Январь-февраль 2008 года
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment