Валерий Суриков,surikovvv (surikovvv) wrote,
Валерий Суриков,surikovvv
surikovvv

Инфернальный Петербург Ч.1

Оригинал взят у civil_disput в Инфернальный Петербург Ч.1
Оригинал взят у civil_disput в Инфернальный Петербург Ч.1




«Построен на костях»

Откуда взялась эта легенда? Ей неоткуда было взяться, ее не могли придумать выжившие рабочие, поскольку на строительстве нового города на Балтике никто и не умирал. В 50-х годах 20 века археолог А. Грач проводил систематические раскопки с целью обнаружения массовых захоронений. Но вместо братских могил он обнаружил выгребные ямы, в которых закапывались пищевые отходы. Не было тысяч зверски замученных крепостных, а ведь самые смелые прогнозы партийных заказчиков исследования доходили до 300 тыс. Но ничего похожего на преступления царизма найти не удалось. Современные историки считают, что Санкт-Петербург строили не крепостные, а вольнонаемные работники, которым платили и которых хорошо кормили, причем их труд был организован вахтовым методом: работы велись 3-5 месяцев в году, а зимовать артели уходили домой. Самой массовой гибелью строителей можно считать смерти нескольких сотен человек, которые строили Ораниенбаум и погибли в результате эпидемии. Ораниенбаум – не Питер, а эпидемии случались часто.

Но легенда о костях, тем не менее, сложилась в сознании народа, а гений места, злой гений Петербурга неразрывно связан с этой легендой.

Не менее страшные легенды связаны с блокадой. Многие иностранные и отечественные историки уверены, что по «Дороге Жизни» успешно проходил лишь один грузовик из трех. Впрочем, цифры разнятся, но представление об огромных потерях объединяет целую большую группу ученых. Известно, между тем, что ежедневно в город приходило более 280 грузовиков. Из этого следует, что потери должны были составить 560 машин в день, а значит, только за одну блокадную зиму страна потеряла бы 88 тысяч машин. Очень сомнительно, чтобы для снабжения Ленинграда советское руководство могло выделить такое количество автотранспорта. Что такой автопарк действительно существовал в природе.

Примерно в это же время разворачивается гигантская битва за Москву. Тысячи москвичей непризывного возраста ежедневно погибают в этой мясорубке. Например, Ростокинская дивизия народного ополчения, с историей которой я немного знаком, погибла меньше чем за неделю. Но в массовом сознании, и, пожалуй, в массовом сознании именно москвичей эти жертвы представляются чем-то рядовым: «Так было надо». Гибелью ростокинцев, после которой этот район Москвы буквально обезлюдел, мы не пугаем детей. Почему?

Я не знаю.

Боги данной местности: московские и питерские

Блокада кажется чем-то необъяснимым, а потому более жестоким, чем «рядовая» гибель на фронте или просто от того, что вор-ассириец забрал и хлеб, и карточки на хлеб, или теплые вещи. А ведь таких случаев в Москве было очень много. Я не замечал такого же сострадания к павшим под Москвой или к водителям, ушедшим под лед на «Дороге Жизни», как к блокадникам. Блокадник – уже само по себе нечто героическое. Очевидно героическое. А участник обороны Москвы – нет, это у нас особым геройством не считается.

Конечно, неэтично и бессмысленно было бы писать о том, кто и где больше пострадал, и кому больше досталось.

Я привожу эти истории лишь для того, чтобы указать на не вполне понятное явление в русской культуре: различия в метафизике двух столиц.

Все страшное применительно к Питеру народному сознанию представляется более выпуклым – и кости, лежащие в основании Петербурга, которых не было, и ужас блокады, хотя на подступах к другой столице погибло едва ли меньше простых ее жителей – подростков и стариков, по необходимости одетых в военные шинели, и 9 января – «кровавое» воскресенье, в то время как Пресню, которую не просто стегали нагайкой, а обстреливали в том же году артиллерийским огнем, а она отвечала пулеметным, почему-то всегда называли «красной», но не кровавой. Речь не о справедливости, одна жертва это такая же жертва, как и другая, но странность ситуации оказывается еще более разительной, если обратиться к другой стороне медали.

Исходя из обычной логики, можно предположить, что в любом месте, где долго живут люди, должны соседствовать или чередоваться явления позитивные и негативные, светлые и темные, что не бывает так, что где-то на земле раз за разом торжествует только Зло, а в другом месте безраздельно царствует Добро, и что таким же образом явления жизни должны проникать в сознание поэтов или художников, и отображаться в их произведениях.

Но когда речь заходит о сравнении петербуржского художественного текста и московского, мы опять не можем не заметить смещение баланса – только на этот раз оно явно не в пользу Питера.

И это кажется тем более странным, что Москве с писателями не очень повезло.

Допетровское сознание по меткому определению Бердяева было почти бессловесным. И проку Москве от ее столичного положения большого не было. О городе не писали ни хорошего, ни плохого, поскольку в ту эпоху не писали вообще.

Лучшие русские писатели и поэты – Золотого и Серебряного веков – жили и творили в Петербурге, их герои преимущественно питерцы, а о Москве опять писали мало, поскольку она стала литературным захолустьем по отношению к новой столице. Только однажды освещается московская сцена в действительно крупном знаковом произведении Золотого века – в стихотворной комедии «Горе от ума», действие которой целиком разворачивается в Москве.

С другой стороны, о Петербурге написано очень много, но… ничего положительного.

Не находят светлых красок для места своего обитания ни Пушкин, ни Гоголь. Мрачен Петербург Достоевского, инфернален Питер Андрея Белого и Александра Блока.

Черный пес – Петербург



Этот зверь никогда никуда не спешит.

Эта ночь никого ни к кому не зовет.

Черный пес Петербург - я слышу твой голос

В мертвых парадных, в хрипе зонтов

Твои ноты разбросаны всюду как ворох,

Капли крови на черствых рублях стариков.

Черный пес Петербург - крыши, диваны,

А выше поехавших крыш пустота.

Наполняются пеплом в подъездах стаканы.

В непролазной грязи здесь живет пустота.

ДДТ

Цитата из статьи современного критика:

«Роман Андрея Белого “Петербург” демонстративно обозначает пространство как действующее лицо. Значимость пространственных координат в этом произведении подчеркивается главной особенностью города - его ирреальностью. С одной стороны, Белый, как и Достоевский, например, тщательно обозначает городские реалии - названия районов, мостов, проспектов, улиц. Но, с другой стороны, вся эта географическая точность нужна лишь для того, чтобы показать коварность этого пространства: проспект бесконечен, движение на небольшое расстояние может растянуться на целую вечность, дома представляют собой вполне одухотворенную субстанцию, вся каменная архитектура города подвижна и неустойчива, как будто она перешла из твердого состояния в жидкое. При этом движение героев, казалось бы, описанное по принципу достоверности, при наложении на реальную карту Петербурга оказывается абсурдным - вся топография смешана, и если герой должен от одного пункта до другого в реальном пространстве двигаться, например, вправо, то в пространстве Белого он поедет назад или влево. Зыбкость городского грунта, почвы оказывается знаковой: так же зыбка метафорическая почва под ногами людей нового века: их сознание заражено темными идеями, которые подвигают их на немыслимые поступки, никак не согласующиеся с “консервативной” добротой и “старорежимной” совестью. Белый, разъясняя смысл своего текста, писал: “Весь роман мой изображает в символах времени и места подсознательную жизнь искалеченных мысленных форм”, а настоящее место действия вовсе не отдельно взятый город, а “душа некоего не данного в романе лица, переутомленного мозговой работой”. Таким образом, Петербург предстает в качестве гигантской галлюцинации, жуткой в своей достоверности, а сверхзадача автора - показать приближение мировой катастрофы. Поэтому важнейшие символы романа - взрыв и бездна. Для Белого Петербург, несущий в себе культурную память прежних воплощений (в творчестве Пушкина, Достоевского, Гоголя), превращается в страшный кошмар. Медный всадник взбирается по ветхим лестницам в убогую квартирку героя, метафорическое наводнение захлестывает мозг персонажей настойчиво, почти маниакально. В тексте Белого Петербург представлен в крайней своей ипостаси - города инфернального, несущего смерть». – Марина Загидуллина.

http://zagidullina.ru/archives/category/%D0%B3%D0%B5%D0%BE%D0%B3%D1%80%D0%B0%D1%84%D0%B8%D1%8F-%D0%BB%D0%B8%D1%82%D0%B5%D1%80%D0%B0%D1%82%D1%83%D1%80%D1%8B

Традицию Серебряного века продолжает лирика Александра Башлачева, русского поэта, одного из самых ярких представителей ленинградской музыкальной культуры.

Этот город скользит и меняет названья,

Этот адрес давно кто-то тщательно стер.

Этой улицы нет, а на ней нет ни зданья,

Здесь всю ночь правит бал Абсолютный вахтер.

А что, Москва?

Сравним отношение к московской сцене у Грибоедова.

Главный герой, Чацкий, терзается всеобщей косностью своего московского окружения, но косность эту автору не удается облечь в демонические тона. Фамусов, Скалозуб – комедийные и по-своему светлые, симпатичные персонажи. Очень семейные персонажи. Они – не носители вселенского Зла, хотя пафос прогрессистских настроений автора их вроде бы к тому обязывает. Но… не шмогла! Муза не вложила нужных драматических красок в палитру. Только Молчалин действительно неприятен, но неприятен как… питерец. Бледная моль, поселившаяся в казенном сукне. Наверно, отрез такого сукна случайно затесался в приданом московской Музы. А так, все больше веселенький ситчик. Москва не была чиновничьим городом во времена Грибоедова, до совдеповских партработников еще ой как далеко. Молчалин – такое же заимствование из петербуржского текста, как и его светлый антипод Чацкий.

Михаил Афанасьевич Булгаков – самый замечательный московский писатель, а «Мастер и Маргарита», единственный подлинно московский роман в русской литературе, где очень полно и точно описана бытовая суть человека как москвича: его образ мысли, мечты, пороки и робкие попытки идти к Храму.

В метафизике самого творческого процесса – не в содержании произведения, а в истории его создания – отразилась борьба автора с гением места.

Начало работы над романом относится к 1928 или 1929 году, роман не дается писателю, что видно по его меняющимся названиям: «Черный маг», «Копыто инженера», «Жонглер с копытом», «Сын В.», «Гастроль». Булгаков пишет демонологический роман, но демонология – не специальность московской Музы. Муза не пускает дьявола в Москву. 18 марта 1930 г. гений места одерживает первую важную победу, а обескураженный автор пишет в письме правительству: «И лично я, своими руками, бросил в печку черновик романа о дьяволе…».

Борьба автора и его произведения возобновляется в 1931 г., продолжается с переменным успехом через новую череду перевоплощений в версиях и названиях вплоть до 1936 г. и заканчивается на «Князе Тьмы».

Ну, не понимает человек Чей это город!

Потом, внезапно, из нескольких отвергнутых черновиков, новое название: «Мастер и Маргарита» - и меньше чем через год роман закончен!

«Дьявольским» балом странным образом правит …кто бы вы думали?  Да и миссия у Воланда довольно странная для странствующих дьяволов – Богоматерям помогать!

А свита – вовсе не черти, а скоморохи какие-то, честное слово.

Гений места отпускает измученного писателя словами тяжким трудом давшейся ему Маргариты:

«Так это, стало быть, литераторы за гробом идут?»     

Булгаков умирает.

О причинах и истоках метафизического конфликта поговорим в следующий раз.




Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments